Группа Glintshake (ГШ): "Когда ты получаешь опыт, ты начинаешь понимать свою музыку"

Вчера во Владивосток прилетели Катя Шилоносова и Женя Горбунов — создатели, участники, двигатели, вдохновители и даже менеджеры и продюсеры группы Glintshake («ГШ»). Мы провели с ними несколько часов, общались, обсуждали, уточняли, дискутировали по разным вопросам. Их, ребят, переехавших некоторое время назад в Москву из провинциальных городов нашей Родины и ставших довольно востребованными музыкантами, было интересно расспрашивать не только о творчестве. Вот лишь небольшая часть нашей беседы, которую мы успели записать на диктофон.

— Вы зарабатываете только музыкой?

Женя: В основном да. У нас есть еще творческие подработки. Я гифки, например, делаю для каких-то сайтов, а Катя комиксы или иллюстрации рисует. Но в целом мы нигде не трудоустроены.

— А вы всегда только музыкой занимались?

Женя: В Хабаровске я работал копирайтером.

Катя: Мы все прошли через офис. Женя прошел через офис в Хабаровске, я проработала где-то месяцев 7–8 тоже условно в офисе. Занималась тем, что монтировала [видео]. Параллельно я переехала тогда в Москву, не успевала ничего делать и из-за этого очень сильно мучилась и страдала. В конце концов мне Женя сказал: «Хватит мучиться, просто увольняйся и делай музыку». Это такая жертва… Надо отдавать себе отчет, что, уходя с какой-то постоянной работы, где у тебя есть заработок, ты приобретаешь одну свободу, но попадаешь в рамки другой несвободы, в которой ты ограничен в средствах. Финансовых, например. Но при этом ты ни на кого не работаешь, только сам на себя, и это заставляет тебя очень много делать...

Женя: …и развиваться в разные стороны. Потому что ты начинаешь думать: «Ага, я могу это сделать тут, это сделать здесь», — и начинаешь еще промоушеном своих же концертов заниматься. Потому что многие, кто работает в офисе и при этом занимается группой, находятся все равно в слишком комфортных условиях. Даже несмотря на то, что они устают, например, от рутины, а группа у них как отдушина. Нужно себя иногда помещать в какие-то такие условия, перешагнуть за черту бедности, если тебе это поможет эффективнее заниматься чем-то, кроме творчества, думать, что можно сделать, чтобы творчество начало тебе хоть что-то приносить.

Катя: Это же Джон Кейдж вроде бы говорил, что у него не будет пенсии, он будет до старости работать и это будет замечательно?

Женя: Да. Его спросили: «Что вы будете делать в 70 лет?» Он сказал: «Точно так же буду просыпаться утром и думать, как мне заработать на кусок хлеба». И мы тоже надеемся, что мы будем бодренькими старичками, будем делать, может быть, уже и не рок-музыку никакую, и не поп, а что-то уже совсем другое, но все равно не сдаваться.

— Есть мнение, что локальным музыкантам нужно не переезжать в Москву, а заниматься творчеством в родном городе. Якобы так они экономят средства, которые могут пустить на собственный промоушен. Что думаете по этому поводу?

Катя: Вот сейчас, на данный момент, в 2016 году, когда у тебя есть Интернет и ты можешь издаться на лейбле, который будет находиться вообще где-то в другой стране, это вообще не принципиально. Этот лейбл тебя начнет пиарить, продвигать, делать промоушен, и ты будешь кататься, например, по Китаю. Ты живешь во Владивостоке, тебе проще тур по Китаю организовать. А те, кто живет в Москве, вообще об этом могут только мечтать, потому что очень далеко, дорого и сложно туда лететь. Но все равно, когда переезжаешь в Москву, каким-то невероятным образом появляются новые возможности. И они связаны в большинстве своем с личными контактами. Потому что сейчас, при таком огромном количестве информации, представленной в Интернете, единственный способ составить себе представление о том или ином человеке — это пообщаться с ним лично, понять, что у него в голове, что у него в глазах, как он вообще воспринимает реальность вокруг, и понять, твой ли он вообще человек.

Женя: Например, наши друзья из Казани, группа «ПТУ», которые играют техно, не переезжали в Москву очень долгое время, хотя они существуют очень давно.

Катя: Они переехали, и это был для них невероятный шаг вперед.

Женя: Чем хороша Москва — это общением с другими людьми. Там очень много толковых ребят, которые хорошо разбираются в том, как утроена и московская сцена, и сцена берлинская, например, потому что они там живут по полгода, играя в клубах. Некоторые переезжают жить в Берлин, потому что так их удобнее «забукировать», чтобы отправить в тур по Европе. Но, например, известная инди-группа Motorama живет в Ростове и гастролирует по Европе, потому что их подписал французский лейбл. И самое прикольное в том, что у них огромная фанатская база в Латинской Америке.

Катя: Ну, то есть на Москве свет клином не сошелся. Там просто намного больше понимающих людей и больше возможностей.

Женя: И больше понимания становится у тебя, как на самом деле надо делать.

Катя: Я могу точно сказать, что, пока я жила в Казани, у меня было такое ощущение, что Москва — это адская тусовка людей, которые никого ни во что не ставят. Но когда я переехала из Казани в Москву, я поняла, что те люди, которые мне казались снобами, на самом деле обычные классные ребята. Они не снобы, не относятся предвзято к провинциалам и даже не называют их провинциалами. Большинство из них сами переехавшие откуда-то.

Женя: Очень часто за снобизм принимают то, когда человек знает цену своему опыту.

Катя: И своему времени. Такое тоже очень часто встречается. Люди на самом деле становятся более бережными к себе.

Женя: Когда ты получаешь опыт, ты начинаешь наконец-то понимать свою музыку. Не просто делать по наитию, а делать по какой-то собственной внутренней системе, соответствуя какому-то своему набору ценностей. Ты начинаешь видеть людей, которые до сих пор пытаются делать «что-нибудь прикольное», что не работает никогда, только если чувак реально гений. И люди с внутренним стержнем очень заботливо относятся в том числе и к своему времени. Ты не можешь просто сказать: «О, а давай я к тебе приеду!» Очень немногие люди согласятся тратить время непонятно на что. Например, когда наша подруга, которая живет то там, то сям, то в Берлине, то в Голландии, хочет, например, поджемовать с нами, мы ее спрашиваем, что мы из этого сделаем? ЕР? Альбом? Что это будет? Потому что мы сами варимся в такой каше… Несмотря на то что мы нигде не работаем, мы как будто бы работаем везде. У нас вообще нет времени. Отсюда и эффект снобизма какой-то появляется… Я перед отъездом сдал музыку для рекламы, аудио для ролика, который нам снимала «Лента.ру», свел немного Катины треки, сделал видео, собрал диджей-сет, чтобы с ним ехать во Владивосток, и еще встретился с парой людей по делам. Это за сутки.

Катя: У меня примерно такая же история была. Когда я уходила в аэропорт, мы в последний момент экспортировали треки, и я их отправляла по почте, уже стоя в очереди на самолет.

— Ваши перформансы и проекты с современным искусством — это часть пиара группы или?..

Катя: Это часть нашего самоощущения в этот момент. Мы тоже одно время просто выходили и играли концерты.

— Как аудитория изменилась, когда вы стали включать перформансы в программу? Вы отслеживаете вообще?

Женя: Да, конечно. И мы любим всякие плохие отзывы, потому что весело их читать.

— А когда вы на русский язык перешли, было больше хороших отзывов или плохих?

Женя: Были всякие. Главное, чтобы они были. Потому что это значит, что все нормально.

Катя: Самое смешное, сначала нас все теребили: «Что вы поете на-английском, вы же в России!» Мы решили попробовать петь на русском, и все сразу заговорили: «Зачем вы поете на русском?!» А ты такой думаешь: «Что вам вообще надо?».

Женя: Ориентироваться на аудиторию вообще не стоит. Если ты что-то делаешь новое или хочешь как-то интересно развить то, что ты делаешь, какой-то вклад сделать в музыку, ты вообще не думаешь о том, как это воспримет твой фанат, который тряс хаером на прошлом концерте.

Катя: Мне на самом деле очень интересно узнавать, как люди, которые существовали в старом контексте «ГШ», начинают существовать в новом контексте.

Женя: Это интересно, но это ни на что не влияет.

Катя: Это влияет на общую картинку нашего собственного вовлечения в нее, если абстрагированно воспринимать вообще творчество как какой-то результат. Допустим, наш альбом — это результат. Я к нему довольно абстрагированно отношусь. То есть, когда я слушаю его, у меня нет такого «Вау, здесь я играю». У меня есть ощущение, что это сыграли какие-то посторонние люди и я их знаю очень условно. Они веселые ребята, но отношение к ним я имею сейчас минимальное. То же самое с концертами, зрителями и слушателями. Это какая-то странная связь, за которой интересно наблюдать. Как говорил Дюшан, произведение на 50 процентов состоит из восприятия слушателя и зрителя. Конечно, восприятие людей, которые слушают наши композиции, довольно-таки важно. Это невозможно отрицать, мы же не в вакууме живем…

Женя: Эта как береза метафизическая… Если никто не слышит, как она падает, есть ли от нее звук? Наша метафизическая береза падает, и ее слышно. Потому что есть люди, готовые слушать, как она падает…

Катя: Ты должен что-то делать не задумываясь. Без влияния других людей. А когда это сделано, то влияние других людей неизбежно.

— А чья была инициатива перейти на русский язык?

Катя: У нас довольно естественно получилось. Мы сначала решили какую-то одну песню на русском [языке] написать… Я до этого на русском никогда не пела, только в детском лагере.

Женя: Мы думали над этим. В итоге я настоял, Катя согласилась. Это просто было необходимо, потому что мы немножечко застряли и начали буксовать. И получилось настолько естественно, как будто это даже не мы играли. Какое-то получилось отчуждение от собственного творчества. И это, как мне кажется, здоровая история. Потому что альбом как будто живет собственной жизнью, без нас, и отлично себя чувствует.

— Вы считаете себя перфекционистами в музыке? 

Катя: Я не считаю себя перфекционистом, но мой лучший друг говорит, что я просто нереальный перфекционист: «Ты начинаешь жутко нервничать, если получается что-то не так, как тебе хочется».

Женя: На самом деле мы не перфекционисты, потому что мы сразу решили оставить за собой право сделать что-нибудь неприглядное и убогое. Например, если не получилась импровизация в какой-то момент, на то она и импровизация.

Катя: Я считаю, что я не перфекционист, потому что я очень ленивый человек. Настоящий перфекционист, идеальный, «утопический», если он существует…

Женя: …никогда не выпустит альбом. Потому что усовершенствовать можно все что угодно.

Катя: Да, ему не лень совершенствовать себя до бесконечности. А мне лень.

Женя: Я думаю, что перфекционизм в наше время очень невыгодная черта. Как бы ты ни старался что-то делать, надо делать это все равно быстро. Иначе ты упустишь момент магии.

Катя: И на самом деле никто не знает, что такое идеальный и что такое эталон. Сейчас понятие эталона настолько размыто из-за большого количества информации. Эталоном может быть что угодно. Для кого-то эталон — это плохо звучащие инструменты, для кого-то эталон — кристальный звук.

Женя: Это тебя освобождает от многих вещей. Например, мы пишемся всегда живьем. В том числе для того, чтобы не было возможности сделать что-то выхолощенное.

— Что значит «пишемся живьем»? Одновременно все музыканты играют и такая запись включается в альбом?

Катя: Да, я одновременно еще и пою.

Женя: И даже если включить дорожку голоса отдельно, там слышны барабаны.

— А музыкальное образование вам скорее помогает или мешает?

Катя: Вопрос, который меня волновал год назад: дает ли музыкальное образование большую свободу или, наоборот, забирает. И я так и не смогла ответить на этот вопрос. Есть такой музыкант Джеймс Пэнтс. Он как-то сказал, что он любит современных музыкантов, потому что они достаточно наивны и не изучают бэкграунд, который был до них. Они просто ничего про него не знают и, возможно, изобретают заново велосипед… Ты можешь подойти к пианино и сыграть на нем так, как будто ты на нем ни разу не играл, всего один раз. Это как съесть яйцо натощак: ты можешь только одно яйцо съесть натощак. Через какое-то время ты все равно начнешь изучать инструмент. Невозможно наивность первой игры сохранить на долгое время. Для этого надо быть аутистом.

Женя: Очень сложно сохранить чистый разум, не замутненный эрудицией и знанием.

Катя: Хотя сама я не могу сказать, что я умею играть на гитаре. Я постоянно всем говорю, что не умею. И я действительно до сих пор не знаю ноты на грифе. Я подбираю на слух или просто знаю, как это [произведение] играется. И мои импровизации конкретно на этом инструменте скорее очень хаотичные и случайные. Если мне везет и я попадаю в тонику, я думаю: «Вау, у меня получилось!» В этом плане Женя знает инструмент лучше, чем я, потому что он учился на нем играть в музыкальной школе.

Женя: Я не помню названия аккордов.

Катя: Это неважно. Ты помнишь названия нот на грифе. Музыка — это та же математика.

Женя: Круто и очень весело, когда ты что-то делаешь и результат тебе нравится. Поэтому мы на репетициях очень часто смеемся, когда что-то получается само собой. Например, Егор (это наш басист) не помнит, что он там играет в какой-то момент, и я тоже. Но мы знаем примерно, куда движется вся музыкальная фактура, потому что мы уже друг друга научились чувствовать. И мы думаем, что вот сейчас-то будет самое смешное. И оно раз — и случается.

Катя: У нас целые сборники. Мы записываем все на маленькую портативную студию. У нас очень много импровизаций, и они все ужасно смешные.

Женя: И ужасно звучат…

— У вас есть время переслушивать свои импровизации?

Катя: Да, мы их переслушиваем. И из них делаем песни. Песня «Руки — это бывшие ноги» — полностью импровизация, из которой мы потом сделали песню.

— В одной старенькой статье за 2013 год о группе Glintshake писали, что это группа, в которой решения принимают четыре человека. Это правда? У вас в коллективе демократия?

Женя: Они принимают решение, когда идет джем. Джем — очень важная штука, которая нас сплачивает и сыгрывает гораздо лучше, чем наш материал. Но в плане написания материала [по-другому]. Я очень серьезно отнесся к переходу на русский язык, начал писать тексты, мы начали сочинять музыку. И мы это делали в основном с Катей. Потому что ребята вообще не понимали, что будет в итоге.

Катя: Леша и Егор — они на самом деле очень чуткие ребята. Но в целом я дальше не могу загадывать, куда мы двинемся. Посмотрим…